А. Гимельштейн: Я отвечаю за каждое слово, опубликованное в газете

«Гости в редакции «Восточно-Сибирской правды» не переводятся», - так Александр Гимельштейн всегда анонсирует выход очередного интервью в газете. В этот раз он сам выступил в роли интервьюируемого. «Сибирским новостям» издатель и главный редактор «Восточки», председатель Иркутской областной организации Союза журналистов России, кандидат исторических наук, профессор, лауреат премии Правительства России в области СМИ рассказал о своих взаимоотношениях с "Серым домом", об оппозиционности старейшей газеты региона, о взглядах на журналистику, высшей школе и многом другом.

 

Добрый день, Александр Владимирович! Спасибо за встречу.

- Здравствуйте! Не за что.

Предлагаю начать нашу беседу с обсуждения новости, которая не так давно была актуальна даже на федеральной площадке СМИ - памятник адмиралу Колчаку. Иркутский адвокат подал в суд иск о сносе памятника, однако иск отклонен. Юрист это решение планирует обжаловать. У Вас как у историка, конечно же, есть свой взгляд на это событие. Как Вам такое намерение?

- Я не поленился и посмотрел, чем достославен упомянутый адвокат, и какие следы его есть в рунете, кроме присутствия в Реестре адвокатов Иркутской области. Я увидел всего одно упоминание - о проигранном процессе. Это все. Может, он, конечно, очень эффективен, но, мягко говоря, не знаменит.

Как я понимаю, его вдохновило решение Петербургского суда о сносе мемориальной доски, посвященной Колчаку. Юристы - это же особый мир. Судебная система - это особая Вселенная. Я могу сказать только одно: наличие памятника адмиралу Колчаку, как и памятника Ленину, не является предметом общественного раздрая. А человек именно это и создает, потому что любое действие равняется противодействию. Противодействие этому будет. С другой стороны, это тоже форма реализации человека в гражданском обществе.

А насколько это разумно - требовать снести памятник?

- Это какая-то бесконечно продолжающаяся история гражданской войны. Кто-то уже сказал, что очень странно считать легитимным решение о казни Колчака, поскольку его принимал нелегитимный орган. Во-вторых, даже если делать допущение, что оно было легитимным, то почти все участники расстрела Колчака были сами расстреляны как враги той самой советской власти в 1938 году. Частично потом реабилитированы. Я знаю, что противники Колчака настойчиво упирают на решение военного трибунала конца 90-х годов, который отказал в реабилитации адмирала. Но противостояние гражданской войны образовывало целый ряд ужасов, страхов и убийств с обеих сторон. При этом у нас не существует никаких видов судебного преследования организаторов Красного террора. Полагаю, что было бы странно заниматься этим почти через 100 лет. Погоняться за адмиралом Колчаком в Иркутске - это пример из той же серии. Я, относясь к фигуре Колчака сложно и явно не являясь его фанатом (хотя фанатов много), все-таки считаю, что битва с памятниками - глупое дело. У юристов есть проблемы с гуманитарным сознанием. Это тот самый случай, когда человек читал мало книжек, хотя, возможно, прочитал всю юридическую литературу.

Я наблюдаю за Вашей лентой в соцсетях и вижу, что там довольно часто встречаются публикации с нелестными отзывами о губернаторе. Это связано только с Вашим увольнением из музея и связано ли? Или на это есть объективные причины, и ничего личного?

- Если я скажу, что ничего личного в этом нет, я буду лукавить и врать. Однако мы с ним, слава богу, кур не делили. У нас нет и не было никаких личных конфликтов, у меня - никакого элемента неуважения к нему. К моменту выборной кампании 2015 года, оставаясь издателем «Восточно-Сибирской правды», я занимался музеем. Как генеральный директор областного государственного учреждения я не участвовал в избирательной кампании. Газета - это легко посмотреть, - поддерживая действующего на тот момент главу региона, вела себя крайне сдержанно и уж точно не относилась к числу бешеных противников кандидата от КПРФ. По этой ли причине или по причине моей профессиональной репутации, после прихода господина Левченко на должность губернатора я продолжил работу в музее до июня 2016 года. За это время мы с Левченко встречались, причем в трех ипостасях. Мы встречались в «Восточке» и определяли логику взаимоотношений. Это привело к тому, что у «Восточки» на 2016 год появился договор с областным правительством. Мы ударили по рукам. Я, безо всякого сомнения, выполнил все свои обязательства. Причем до конца 2016 года. Я встречался с ним как руководитель регионального отделения Союза журналистов. Он был приглашен на правление, мы встретились с ведущими редакторами «районок» и именно тогда, «на берегу» договорились о системе работы губернатора и областного правительства с районными газетами. Эта система продолжает действовать, невзирая на наши отношения. И, наконец, он был в музее несколько раз. Мы говорили о необходимой реконструкции, проектах и так далее.

И при этом ничего не предвещало беды?

- Я прекрасно понимал, что группа околокультурных сумасшедших, которые являются крайне близкими губернатору людьми, была нашей симфонией крайне недовольна и настойчиво занималась тем, чтобы ее разрушить. Но у Левченко хватало, видимо, разума найти себе полезное в том, что я остаюсь к нему лояльным, газета - лояльна, музей, на общий взгляд, развивается неплохо. Стартером к тому, чтобы это все обрушилось, была тема, связанная с возвращением старинных названий иркутских улиц. Я могу только посочувствовать Левченко, потому что уверен: ему, по своей природе - буржуа, плевать на этого Бограда с высокой колокольни. А если еще и иметь в виду тех самых околокультурных сумасшедших в качестве его советников - они же еще и все антисемиты, - то Боград, еврей, какой-то там большевик, погибший в Красноярске, должен быть вообще до лампочки. Это мое суждение. Левченко оставил себя заложником партийного актива: остался первым секретарем обкома КПРФ, а не встал над схваткой, сохраняя партбилет. При этом, замечу, когда он баллотировался предыдущий раз в губернаторы, и когда его так же загадочно поддерживала широкая коалиция капиталистов, как и на последних выборах, он даже объявлял, что приостановит свое членство в партии.

В данной ситуации его «секретарство» сыграло против него?

- Да. Под тем, как я полагаю, мощным нажимом левых сил из его окружения, и так раздраженных их мизерным участием в деятельности правительства, и под давлением обкома, который требовал от мэра города отменить решение о возврате названия улице Чудотворской, распустить комиссию по топономике (А. Гимельштейн - председатель комиссии по топонимике при администрации Иркутска - прим. ред.), он как первый секретарь подписал соответствующее требование обкома. Несмотря на это, название улицы возвращено, проходит месяц, на требования обкома КПРФ мэр Иркутска ответил, что он действовал в рамках своих полномочий. Получается, что Левченко ничего в этой ситуации изменить не может, а в это время существует человек, увольнение которого зависит только от его воли. Именно тогда была дана команда госпоже Стасюлевич (Ольга Стасюлевич - министр культуры и архивов Иркутской области - прим. ред.) о расторжении контракта. Законодательство позволяет расторгать контракт с руководителями государственных и муниципальных учреждений, не объясняя причин, без какой-либо мотивации, но с определенными финансовыми потерями для бюджета - выплачивается компенсация. Что и было сделано с восхитительным комментарием: причины она, Стасюлевич, не может назвать по этическим соображениям.

Вам жалко было терять музей?

- Мне было очень жаль терять музей, мне и сейчас очень жаль. Более того, если бы директором музея тогда был назначен кто-нибудь из моих замов, то любой из них повел бы дела учреждения нормально. А они умудрились выбрать человека, который на мой твердый, уверенный взгляд, работает очень плохо. Работает очень мало, потому что много бывает в командировках. Я за год был в командировке всего один раз. В этом, наверное, есть алогичная логика: если принимается решение не в интересах дела, то оно должно носить законченный характер. Поэтому не осталось ни одного заместителя, включая и тех, кто работал в качестве замдиректора десятилетиями. Одна ушла, остальных, включая заслуженных работников культуры России, «разжаловали» в рядовые сотрудники. Это тоже показатель.

Вы пытались найти для себя плюсы в этом событии?

- Повторюсь: мне жалко было терять музей, но это вернуло мне свободу оценок, свободу реакций. Без всякого сомнения - я так считаю - нынешняя команда людей, которая управляет областью, некомпетентна, плохо структурирована, собрана с бору по сосенке по обязательствам предвыборной кампании, разрывается изнутри, имеет несколько центров управления. А губернатор очень мало работает...

Как видите, «Восточно-Сибирская правда» не является неким бешеным боевым листком. Кто читает газету, знает это. Не было такого, даже когда мы выпускались в период предвыборной гонки в Государственную Думу большими тиражами, и газета была более политизирована. Группа медийных активистов Серого дома тогда начала кричать о том, насколько это не по-журналистски, как это неприлично выглядит в газете, которую возглавляет руководитель региональной организации журналистов.

И что Вы на это ответили?

- И тогда я говорил, и сейчас говорю: я готов в любой момент к судебному иску по любой публикации. Я отвечаю за каждое слово, которое опубликовано в газете. И готов ответить в суде. Ни одного иска ни по одной из наших публикаций мы не имеем. Зато мы имеем созданную в ответ армию ботов, сетевых анонимов, которая зачем-то занимается поливанием грязью в основном журналистов и редакторов, которые не являются адептами сегодняшнего Серого дома. Я сейчас не об этике. Я о прагматизме. Я - человек достаточно прагматичный и вообще не понимаю, зачем это делается.

Если они думают, что кто-то из нас, будучи оплеванным анонимным ботом, не спит по ночам, - они ошибаются. Широкому кругу людей, даже тем, кто интересуется политикой, их старания неведомы. Но на это тратятся серьезные деньги, ресурсы. Это многое говорит об уровне понимания того, что они считают политикой. Я это политикой не считаю.

Вы сказали, что Вам жалко было терять музей. Но сам факт такого увольнения Вас - человека опытного, профессионала, которого знают в городе, по самолюбию не ударил?

- По самолюбию, наверное, нет. Потому что всякие выдумки о каких-то там недостатках - у них же позднее зажигание - они начали рассказывать только через полгода. Как бы я на их месте увольнял Гимельштейна? Я бы завел туда две-три проверки. А мы понимаем: когда проверка должна что-то найти, она в итоге найдет. Хотя все, что они через полгода вспомнили, относится к многолетней работе моей предшественницы, а уж никак не ко мне. Когда увольняют, не говоря почему, это остается проблемой увольняющих. Не моей. Я был очень раздосадован, но у меня точно не было никаких комплексов в связи с этим. По мнению очень многих людей, по высказанной позиции большей части коллектива музея, решение Левченко и Стасюлевич было во вред делу. Им и нужно испытывать неловкость в связи с этим, но я уверен в их этическом хладнокровии.

Нельзя не заметить, что «Восточка» стала явно оппозиционной газетой, чего не было во времена всех предыдущих губернаторов. Читатели, наверное, тоже это прекрасно видят. Это Ваш контрудар Левченко?

- Скажу так: я, скорей, неэтичней себя вел в первой половине 2016 года, чем сейчас. Как легко догадаться, сотрудники газеты понимали, что они должны быть сдержаны, чтобы не испортить мои отношения с региональной властью.

Когда я вернулся на должность главного редактора, никто не говорил журналистам: «Ребята, начинаем». Просто все поняли, что никаких сдерживающих тумблеров нет, и все стали писать так, как они считают нужным. Это достаточно высокий уровень внутренней свободы журналистов. Многие могут позавидовать такому. Вот и все. Но мы не занимаемся сливами информации, мы не «гадим», как армия ботов. Это же они анонимы, мы-то не анонимы. У нас у всех есть лица, подписи под текстами, а под любым материалом есть где-то видимая, где-то невидимая и моя подпись. Мы по-прежнему отвечаем за свои слова. Для того чтобы «облизывать» власть, есть государственные газеты. Пусть и «облизывают». Для чего это нужно - я не знаю. Это великая тайна государственной прессы. Кто-то сказал: «Государственных СМИ не бывает, это оксюморон». Да, если это государственное, то не СМИ. Если СМИ, то не государственное.

К слову, о государственных СМИ. Не так давно депутаты Законодательного Собрания обвинили главного редактора «Областной» в том, что их работе уделяется мало внимания - газетного пространства. Якобы правительство и губернатор получают его больше. Вы разделяете претензии депутатов?

- Я не читаю «Областную» газету. У меня нет по этому поводу знаний для того, чтобы сказать «да» или «нет». Понимаете, я читаю газеты, в которых я хочу увидеть что-то новое, для меня значимое. В государственных СМИ - это касается не только «Областной» - я не узнаю ничего нового и значимого. Если значимое, то не новое. Если новое, то не значимое.

Вы все же как считаете: между Законодательным Собранием и губернатором, правительством есть конфликт? Журналистам, например, неоднократно приходилось слышать, что никакого конфликта нет. Якобы мы сами муссируем это, делаем из мухи слона.

- Противоречия разжигает некомпетентность органов исполнительной власти. Законодатель по сути своей и по закону имеет контрольную функцию над органами исполнительной власти. А кому нравится, когда их контролируют? Умным людям. Потому что даже если им это и не нравится, то они не показывают этого. А когда начинают говорить, что контролер дурак... Чтобы говорить такое, нужно быть сильно не дураком самому, чтобы в этом споре победить. Симфония между законодательной и исполнительной властью всегда во вред. И это имеет отношение не только к данной ситуации. Они должны в определенном смысле противостоять друг другу, в определенном смысле - сотрудничать. С другой стороны - существует политическая азбука. Она говорит: если губернатор является представителем одной партии, а парламент контролируется представителями другой партии, и партии не находятся в коалиции, то они оппозиционны по отношению друг друга. Они обязаны быть оппозиционны, иначе это не партии, у них нет ни лица, ни содержания. Нет смысла вообще в их существовании, потому что партия - это форма политической самоорганизации людей. Если у них этого лица нет, зачем они вообще собрались? Парламент контролируется «Единой Россией», поэтому было бы странно, если бы у них все было прекрасно.

Вы сказали, что нынешняя команда губернатора некомпетентна. Вся? Или отдельные личности все же компетентны?

- Там, безусловно, есть отдельные компетентные личности, там осталось много профессиональных людей не только от предыдущей власти, а от предпредыдущей.

Вы их можете назвать?

- Нет. В этом нет никакого смысла. Я говорю об уровне некомпетентности органов управления. Не может быть компетентным правительство, в котором председатель не может руководить всеми министерствами. Не может быть компетентным правительство, в котором огромным количеством значимых министерств руководит член правительства, не имеющий на это никаких формальных полномочий. В силу этого не может быть дееспособным и все правительство, независимо от того, что там есть дееспособные люди, включая даже председателя. В такой системе квалифицированного управления не бывает.

Как Вы с профессиональной точки зрения оцениваете работу пресс-службы губернатора и правительства?

- Я бы на месте Левченко уволил их всех немедленно. Но я, слава богу, не на месте Левченко, а ему нравятся именно такие. Если он считает нужным себя таким образом ослаблять, то я что, противник этому буду? Пусть не увольняет никого.

Раз уж мы затронули профессиональное, предлагаю пока оставить политику и поговорить о журналистике.

- С удовольствием.

Вам, наверняка, приходилось слышать о том, что журналистика уже не та...

- Конечно!

И начинается: а вот раньше... А что было раньше? Разве это не закономерно: время уже давно не то, а вместе с ним и журналистика уже не та?

- Конечно, сегодняшняя журналистика уже не та. Та журналистика была журналистика того времени. У нее были огромные плюсы: сам факт публикации материала, выход его в центральной прессе, на местном телевидении был событием, на которое органы власти реагировали немедленно. Но при этом мы понимаем, что это были подцензурные СМИ. Поэтому материалы проходили идеологический фильтр. В этом смысле свобода журналистов определялась их статусом, квалификацией, партийностью, принадлежностью к тому или другому уровню СМИ, к тому, кого можно было критиковать, а кого - нет. А если было нельзя, но стало можно, значит, на это была дана команда. Это большой минус, который уравновешивает самые большие плюсы.

Люди, которые ностальгируют по этому поводу, в том числе и медийщики, жили в этой среде. А память человеческая специфична. Она фильтрует негатив. О нем не то, чтобы забывают, он просто становится малозначимым. И на передний план, особенно с возрастом, выходят романтические вещи - список наших побед. И начинает казаться, что это было прекрасно. С этим связана и ностальгия по советскому, в котором было и огромное количество отвратительных вещей. Да, современная журналистика другая. Но она продолжает заниматься той же самой социальной инженерией, изменением мира к лучшему. Да, где-то эта эффективность упала. Но с другой стороны - сейчас меньше идеологических фильтров. И когда все мы делаем упор не на политику - это опасное поле, - а занимаемся социальными вещами, то мы свободны и многого можем добиться. Хотя нельзя сказать, что после наших публикаций, эфиров все начинают тут же бегать. Вспомните ужаснейшие события в Черемховском психоневрологическом интернате. В любой стране мира, в подавляющем большинстве регионов России министр соцзащиты, зампред, курирующий социалку, должны были вылететь в отставку. Это просто автоматом должно было случиться. Но в правительстве Левченко не случилось. В этом смысле влияние медиа сужено. Но если много раз повторять, то что-то получается.

И в чем Вы видите причину того, что такое влияние потеряно? Коррумпированность?

- Во-первых, обнаглели до умопомрачения, конечно. Сейчас уровень некомпетентности и коррумпированности настолько велик, что возникает проблема: некому и не с кого спросить. Раньше это мелочами не было, а сейчас это мелочи - дети умерли. А областные чиновники в этом оказались не виноваты. Они ж далеко, в Иркутске.

Такой философский вопрос: свобода СМИ у нас существует? В России, в Иркутской области.

- Действительно, вопрос философский. Если бы ее не существовало вообще, то я как педагог и заведующий кафедрой журналистики ИГУ был бы аморален, принимая людей в университет, обучая их. У нас, кстати, очень либеральный закон о СМИ. Но не либеральная практика. Атмосфера свободы масс-медиа очень важна, но она менее важна, чем внутренняя свобода журналиста. Если журналист видит цель, знает проблему и готов участвовать в ее решении, то это создает свободу СМИ, даже если ей противодействуют.

О журналистах сейчас можно услышать нелестные отзывы. Мол, мы продажные, пишем за деньги...

- Это ерунда на постном масле. Наличие контракта с тем или иным органом власти, корпорацией и так далее не означает никакой продажности до тех пор, пока в интересах этой стороны медиа не начинают врать. Это проблема только внутри нас, а вовсе не в наших формальных отношениях. Чем больше подобного рода отношений, тем легче экономическое положение СМИ. Кроме того, меньше зацикленности на крупном партнере. Вот и все.

Вы согласны с утверждением Ваших коллег, что среди нынешних студентов-журналистов, молодых журналистов мало толковых и профессиональных людей?

- Это говорят опытные журналисты, внутренне постаревшие или стареющие. Типичное старческое ворчание. Это все благоглупости. И сейчас есть блестящие студенты, которые начинают работать с первого курса, уезжают в Москву, работают в «Ведомостях», в «Forbes». От 50 до 100 заметных иркутских журналистов - это люди до 28 лет. Они откуда взялись-то все? Причем большинство из них - с факультета журналистики ИГУ. Многие говорят: куда их столько? Не надо зацикливаться на трудоустройстве.

Свобода человека заключается еще и в том, чтобы он мог выбирать: остаться ли ему в Иркутске, работать ли ему в СМИ, работать ли вообще. Наша задача - дать ему образование и создать мотивацию для той самой социальной инженерии. Люди плохо помнят себя, когда они приходили на первую практику. Они были ах, какие молодцы? У меня в редакции практикантами довольны. Да, их надо учить. Без практики в СМИ журналистом стать нельзя, даже если есть диплом. Но академическая база позволяет быстро обучаться практическим навыкам. Просто так воспитать с нуля без образования журналиста - это не невыполнимая задача, но это намного сложнее, чем научить практической деятельности журналиста с профильным образованием.

На публичных мероприятиях Вас часто можно увидеть читающего с телефона. Имеет ли для Вас принципиальное значение: держите ли Вы в руках книгу или гаджет с ее электронной версией?

- Я немного удивляюсь людям, зацикленным на бумажной версии книги. Можно подумать, что они потребляют продукт полиграфического производства, а не книгу с ее смыслом. Мне куда удобнее читать электронные книги. Естественно, существуют бумажные книги как произведение искусства, с гравюрами и иллюстрациями. Это я всегда буду ценить и хранить.

У меня в домашней библиотеке порядка 3,5 тыс. книг. Но при этом в электронной форме не меньше. Электронную книгу можно, кстати, читать и на скучном совещании, где сидеть с бумажной будет несколько вызывающе (смеется).

Часто читаете?

- Я читаю в любое свободное время. Не могу не читать. Вся проблема у меня лишь в том, что свободного времени много меньше, чем хочется.

Дочь - про сына не спрашиваю, он еще совсем маленький - унаследовала Вашу любовь к чтению?

- Она читает и читает очень много. Я даже знаю, чему я благодарен за это. Она раньше не читала, пока не взяла в руки «Гарри Поттера». И это был ключ к любой литературе. И сейчас она читает, насколько это позволяет ее достаточно сложный учебный график. И я знаю таких примеров очень много.

Она уже определилась с будущей профессией? Не собирается идти по стопам отца?

- Когда дети сильно хорошо учатся, то в этом плане у них бывают проблемы с выбором. Есть несколько вариантов. Журналистика в этом списке есть, но не в топе.

Вы любой выбор дочери одобрите?

- Безусловно. Но любой выбор дочери, связанный с высшим образованием. На высшем образовании и я, и моя жена будем настаивать.

Сейчас очень много говорят о необходимости удерживать здесь молодежь, чтобы она получала высшее образование в родном регионе. Ваша дочка думала о переезде? Или вы такой вариант не рассматриваете?

- Я абсолютно за академическую мобильность. В США вообще не принято учиться в собственном штате даже при наличии там прекрасного университета. Они заканчивают школу в 19 лет, у них чуть-чуть запоздавшее взросление получается, и оно требует формальных отсечений от семьи.

При этом люди из другого штата едут в этот. Уровень образования примерно одинаковый. Какая ситуация у нас? Здесь раньше заканчивают школу, и выпускники еще немножко дети. Вероятность отъезда дочери учиться в другой город есть, но она не очень велика. Если она определится и останется в Иркутске, я буду доволен. Но я не могу на этом настаивать. А вот магистратура, вслед за бакалавриатом, возможна где угодно. Это уже будет взрослый человек.

Кстати, о многоступенчатом образовании. Многие не жалуют Болонскую систему: якобы мы убили советское образование, не успев построить российское...

- Наше образование гробит бюрократизация. Если бы в странах, где есть Болонская система, делали такое количество отчетов, как в российских вузах, они бы разнесли эту Болонью и повесили бы министров образования на столбах.

Преподаватели, декан, завкафедрой отвлечены от учебного процесса и от науки. Это как раз и приводит к негативным результатам. И конца и краю этому нет. Каждый раз от любого нового министра мы слышим, что с этим будет борьба, но ее нет.

Вы тоже считаете, что без опорного вуза мы не можем конкурировать с другими вузами, в том числе и в соседних регионах?

- Эта оценка была верная, пока опорные вузы должны были что-то значить, в том числе за счет, к сожалению, объединения. На данный момент ситуация другая. Любая «опорность» ни в коей степени не предмет для федеральных преференций. Объективно опорный вуз у нас уже есть - ИГУ. Просто у него нет этого статуса. Он вобрал в себя еще два крупных вуза, в нем единственном в регионе есть не только прикладная, но и классическая наука. Существуют показатели деятельности вузов, и просто надо их взять и посмотреть. Эти показатели объективы.

Вы связываете будущее своих детей с Иркутском, областью?

- Я очень большой патриот Иркутска. Области - в чуть меньшей степени. Я не готов за детей вообще решать, но даже если они не свяжут свое будущее с Иркутском, то приезжать сюда к родителям в гости им все равно придется.

Вам как жителю Иркутска и его большому патриоту принципиально, как выбирать мэра?

- Вся шумиха вокруг прямых выборов мэра политически мотивирована и искусственна. А где все были, когда этот вопрос решался? Я помню, когда был единственно разрешенный митинг против отмены прямых выборов мэра Иркутска, там было человек 25. Не было ни одного плаката КПРФ, «Гражданской Платформы». Зато были пять-шесть журналистов «Восточно-Сибирской правды», которые выражали свою гражданскую позицию. Там не было Левченко, который на тот момент еще был только первым секретарем обкома КПРФ. Не было там моего доброго товарища Владимира Матиенко, к которому я прекрасно отношусь, но который в настоящий момент занят исключительно политикой, ориентированной на Серый дом. Моя принципиальная позиция - пусть и Конституционный суд так не считает, но это мое мнение: вопрос регулирования порядка выборов мэров незаконно передан федеральным законодателем на уровень региональных парламентов. Это неправильно.

Федеральный закон предусматривает разные формы избрания мэров, а вот выбирать эти формы должно местное сообщество, которое, замечу, не входит в систему органов государственной власти РФ. В нашем случае порядок избрания мэра должна определять Дума Иркутска.

Беседовала Ани Думикян

 

.